Читаем без скачивания Ave, Caesar! [= Аве, Цезарь!] - Варвара Клюева

С самого детства он отличался от сверстников трезвым практичным умом, и годам к тринадцати в голове у него сложилась четкая, законченная картина мира, определившая выбор жизненного пути. Единственная достойная цель для умного человека — хорошая карьера, а в советские времена она могла состояться только в комсомольско-партийной системе. В четырнадцать лет он вступил в комсомол и сразу стал комсоргом класса. В пятнадцать его выбрали в школьный комитет, в шестнадцать — секретарем комитета. В семнадцать он без труда поступил в пищевой институт и в первый же год стал видным комсомольским активистом. На пятом курсе вступил кандидатом в партию, после защиты диплома легко прошел в аспирантуру. Но тут вдруг он начал ощущать непонятную тревогу. Что-то подсказывало ему, что в стране грядут перемены.

И он сумел вовремя поменять курс — подсуетился и попал в группу студентов и аспирантов, поехавших в Америку по программе межуниверситетского обмена. Ведомый чутьем, выбрал в качестве специализации менеджмент и маркетинг и добился стажировки в крупной компании по производству витаминных пищевых добавок.

Одновременно с концом стажировки руководство компании внезапно основало в Москве филиал. Подбирая кадры для работы в новом отделении, директорат, естественно, не мог обойти вниманием своего бывшего стажера и москвича. Его назначили вторым менеджером отдела сбыта с зарплатой, о которой его соотечественники тогда и не мечтали.

А потом разразилась катастрофа. Первый зам, почуяв в его лице угрозу, решил приглядеться попристальнее к деятельности второго и обнаружил, что тот имеет занятную привычку присваивать чужие идеи. А прежде чем объявить очередную идею своей, под благовидным предлогом увольняет автора. Тут-то и выявился менталитет американских фирмачей — его просто выгнали с работы.

Два года он рассылал резюме и обивал пороги в поисках вакансии менеджера высшего звена. По мере того как таяли сбережения, запросы становились все более скромными, но места для него так и не нашлось. Впереди замаячил призрак нищеты, он запил и озлобился на весь свет. Но больше всего — на первого зама, подстроившего подлянку. Любому, кто еще не окончательно махнул на себя рукой, необходима цель, и его навязчивой идеей стала месть. Уничтожить обидчика — задача не такая уж невыполнимая, были бы деньги.

«Ну что же, теперь они у меня есть. И господин Шапиро получит по заслугам, получит сполна. Обжулить меня исполнители не смогут, все оформлено честь по чести. Их человек получит двести штук у букмекера только в том случае, если „выиграет пари“ на то, что Шапиро сядет, и сядет надолго. Теперь и подохнуть не жалко. Но лучше бы уцелеть. Одному. Тогда весь призовой миллион достанется мне, и ни один ублюдок больше не посмеет повернуться ко мне спиной, когда я с ним разговариваю!»

Номер пятый

Лес всегда действовал на нее живительно. Вдыхая его пряный, горьковатый, ни на что не похожий аромат, она ощущала себя погибающим растением, которое высадили, наконец, в родную почву, в детство…

Ее детство было по-настоящему счастливым и безоблачным. Именно это обстоятельство позже подпитывало ее силы, спасая от сумасшедшего дома и самоубийства.

Вообще-то своим появлением на свет она была обязана случайности. Родители, двадцатилетние шалопаи, не собирались обзаводиться потомством до окончания института, но, узнав о беспардонном нарушении своих планов, приняли эту поправку с жизнерадостной легкостью. Они вообще были легкими, бесконфликтными, увлекающимися натурами. Одним из главных увлечений был водный туризм, поэтому в свой первый поход девочка отправилась десяти месяцев от роду и до двенадцати лет оставалась постоянной участницей байдарочных вылазок. Селигер, Вуокса, Карелия, Татарстан — куда они только ни ходили! И эти походы дали ей больше, чем любые школьные уроки. Она научилась разводить костер и ловить рыбу, находить направление в лесу и на открытой местности, узнавать созвездия и определять растения, ставить палатку и стряпать, мыть жирную посуду в холодной воде, побеждать страхи и усталость, отстаивать свою правоту и идти на компромиссы, подшучивать над собой и другими, когда живот сводит от голода, а мышцы — от холода и переутомления. Именно в походах сформировались ее характер, вкусы и ценности.

Правда, ценности с тех пор сильно изменились. Судьба, столь щедрая к ней в детстве, вдруг опомнилась и начала обрушивать на бывшую любимицу удар за ударом. И каждый удар откалывал щепку за щепкой от ее дружелюбия, открытости, доброты. Теперь ее кредо звучало так: каждый человек по сути одинок. Если не умеешь бороться за себя, тебя растопчут или сметут на обочину. Доброта в ущерб себе — признак слабодушия, отметина аутсайдера, обреченного влачить жалкое существование.

Но при этом многие правила, принятые в детстве, остались незыблемыми. Она всегда выполняла взятые на себя обязательства, действовала только в соответствии со своими строгими представлениями о справедливости и вела честную игру, даже когда это было невыгодно. Не нужна ей победа, обретенная ценой потери самоуважения.

Даже теперь, когда поражение означает смерть.

Она не сомневалась, что будет бороться до последнего, что при необходимости найдет силы и сломает в себе табу цивилизованного человека на уничтожение себе подобных. Но на бесчестные уловки никогда не пойдет — натура не позволит. И это сильно уменьшает ее шансы.

Однако на ее стороне походные навыки, знание леса, умение легко переносить дискомфорт, голод, жажду, боль и усталость. Она вынослива, хорошо бегает и ориентируется на пересеченной местности, в случае нужды сумеет оторваться от преследователя и спрятаться так, что никакая поисковая партия не отыщет. Она сумеет выжить в этом странном и жутковатом состязании.

С другой стороны, уязвимых месту нее тоже хватает: неумение ловчить, негибкость в отношениях с людьми. А ведь в этой игре очень многое зависит от симпатии и доверия участников. Никакие физические данные, никакие навыки лесной жизни не спасут того, кому смертники вынесут свой приговор…

Подъем закончился вместе с лесом, она вышла на открытое пространство в ложбине меж двумя округлыми вершинами холма, в центре которого стояло необычное восьмиугольное сооружение из вертикальных столбов, стянутых жердями-поперечинами. Сверху эта времянка была накрыта большим куском брезента, так что получилось нечто среднее между закрытым навесом и армейской палаткой. Сквозь широкий просвет между землей и брезентом можно было разглядеть большой каменный очаг, стол, а вокруг него — грубо сколоченные скамьи. На скамьях застыли истуканами четыре человека.

Она на мгновение сбилась с шага, но быстро совладала с собой и уверенно двинулась к навесу, сразу же попав под прицел настороженных, если не сказать враждебных, взглядов. Ее глаза тоже заскользили по лицам и фигурам неподвижно сидящих людей.

Первый — коренастый крепыш с каменным лицом Будды — смотрел как бы сквозь нее. Он единственный сидел в расслабленной позе, словно находился среди случайных попутчиков, а не враждебно настроенных конкурентов, каждый из которых мог стать его палачом. Возраст между тридцатью пятью и сорока. Одежда — добротная, хорошо утепленная и непромокаемая — выдавала человека, привычного к свежему воздуху, возможно, любителя охоты или рыбной ловли. Крупные натруженные ладони, спокойно лежавшие на коленях, говорили, что их обладатель — хороший работник, а значит, силен физически. В сочетании с каменным спокойствием все это наводило на мысль о том, что «Будда» — опасный и серьезный противник.

По правую руку от него сидела крашеная особа неопределенного возраста. Помятое лицо, отечные веки и красноватые прожилки в глазах тянули лет на тридцать пять, но гладкая и упругая кожа на руках и шее принадлежала дамочке помоложе. Лицо — злое и несчастное, пальцы ни на минуту не остаются в покое. Сидит, подавшись вперед, словно вот-вот сорвется с места и ринется в драку или умчится прочь. Одежда городская и до нелепости неподходящая для загородных прогулок. Кожаная куртка скоро вымокнет, станет тяжелой и неудобной, будет липнуть к одежде, сковывать движения. Обтягивающие голубенькие джинсы тоже превратятся в грязную мокрую тряпку, крайне непригодную для бега или даже быстрой ходьбы по здешней чащобе.

А кроссовки чересчур яркие. Если девице придется прятаться, флуоресцентные полоски могут выдать ее в самый неподходящий момент. Словом, вряд ли она опасна как соперница.

Следующей по часовой стрелке сидела пухленькая малышка с тугими колечками-кудрями, полными щечками, круглым подбородком и крутым, как у бычка, лбом. Если бы не условие, ограничивающее нижний возраст кандидатов двадцатью пятью годами, ей можно было бы дать лет шестнадцать. Девчушка примостилась на самом краешке скамьи и сжалась в комок, точно нахохлившийся воробей. Темные глазки разглядывали новоприбывшую исподлобья. Такая пигалица ни у кого не вызовет опасений, ее так и хочется взять под крыло, защитить, утешить.